То, о чем я хочу рассказать, бросалось в этот раз в глаза и было до иллюстративности наглядно!

Мы контролируем поведение и выражение лица, контролируем или прикрываем очками глаза, внимательные к себе люди контролируют или занимают чем-нибудь (как, например, монах четками) руки… Никто (почти) не контролирует собственные ноги! И они (ноги) рассказывают о человеке больше всего. Больше, чем он сам о себе знает, больше, чем хотел бы нам о себе поведать, порой выдавая его самые сокровенные тайны!

Участница группы собрала для себя очень интересный круг женщин. В нем почти все были похожи сами на себя, были разными, каждая оставалась отдельной, и в то же время все, за небольшим исключением, были вместе. Женщины сидели на ковре, скрестив, поджав под себя или вытянув ноги.

По моей не только профессиональной, но и мужской привычке интересоваться женскими ногами я и ноги женщин этого круга рассматривал заинтересованно.

С удивлением заметил (давно знаю, но привыкнуть к этой наглядности не умею!), ноги женщин откровенно рассказывали об их отношениях с самими собой, со своими родителями и об отношениях их родителей между собой, об их отношениях с отцами и с мужчинами вообще… Для меня круг мысленно разделился по отношению женщин к своим ногам на две наглядно отличающиеся группы.

Ноги одних были ими самими – были присвоенными. Присвоенные ощущались живыми, красивыми без красивости, принадлежали хозяйкам (были ими), были «одеты» (имели свои границы), никого не цепляли и вызывали (это, пожалуй, главное ощущение!) вызывали содержательное (заботливое, далекое от потребительского) отношение к женщине.

Ноги рассказывали, что мамы этих женщин признавали и любили их пап. Что сами они с младенчества и всегда любили своих отцов и всем своим опытом знают, что любят ни за что. Взрослея они с открытым интересом относились к своим чувствам, в том числе и к мужчине. Как бы готовились к встрече, как к отношению с подобным  себе, но другим (и имеющим уважаемое ими право быть другим) человеком. Доживая до любви, любили. Они жили любящими и чувствовали себя любимыми.

Любящие женщины чувствовали себя. У них все тело было – они. Ноги были – они. Как и тело, их ноги были присвоенными!

От этих женских ног резко отличались другие. Брошенные, как чужие. Без разбора дразнящие всех, обманывая желанием, которого у их обладательниц нет. Не присвоенные, будто не свои, эти ноги оживали на миг в ответ на чужое волнение, спровоцированное ими «нечаянно». Плохо ощущаемые хозяйками и от того выставленные напоказ, неприсвоенные ноги тоже рассказывали, но совсем другую и грустную историю.

Рассказывали, что мамы этих женщин, а то и мамы мам никогда за себя, за свою жизнь не отвечали, никого не любили, и обиженно чувствовали себя жертвами обстоятельств и мужей, которых будто не сами выбрали (вспомнилось тютчевское стихотворение: «Русской женщине»).

Рассказывали, что вслед за своими, обиженными на их пап мамами, их обладательницы не любили, не знали, а то и ненавидели своих отцов («а за что его любить?!», спрашивали они с вызовом). Этим материнским, а потом и своим выбором осиротившие себя, ненужные самим себе, никого не любящие вечные девочки относились к мужчинам с девчоночьей тоской о «принце на алых парусах», а чаще, как к покупателям, вероломно уклоняющимся от положенной платы за товар, самим этим девочкам ненужный (товаром таким они почитали себя). «Покупателя» этого, как и отца, они заранее презирали за дурной вкус и «низменные желания», так  вынуждали и себя относиться с брезгливостью, как «низменному» и не своему, ко всему женскому и живому в себе. Никого не любящие, но готовые потребовать платы за свои «прелести» обладательницы брошенных ног не замечали не только себя, но и других. «Ничего ни у кого не взявшие», никому ни за что не благодарные, они ждали и агрессивно требовали любви, которую не умели почувствовать, в какую не могли поверить, и какой не готовы были воспользоваться.

Не присвоенные ноги незнающих любви женщин выдавали их неприятие всего живого («плотского») и в себе и в других. Под лозунгом: «Дух выше!» вынужденное этим неприятием, невольное отчуждение живого от себя.

К человеку чаще относятся, как он относится сам к себе. Не любящая себя женщина провоцирует потребительское отношение. Потому что не выбирает, а предоставляет выбирать себя, относясь к своему телу, как к инструменту для кого-то.

Ноги любящих и любимых женщин наглядно отличались от ценимых их обладательницами, но не любимых,  брошенных ног тех, кто никого не любил.

Осознание женщинами такого различия открывало шанс для нового в истории этих взрослых девочек самостоятельного выбора! Ведь безнадежная запрограммированность их мам и бабушек не была сознательным выбором!